Клён ты мой ясенелистный... (Рождение легенды)

Предложи действия по снятию ограничений по управлению численностью инвазивного вида…

Современная формулировка

Про то, что случается часто, пишут учебники, а про то, что то ли было, то ли нет, рассказывают легенды и мифы.

Григорий Остер

За окном шумел дождь. Уже не ливень, но всё-таки сильный дождь. Опять… После периода очень непривычной для родного региона жары пришёл период просто жары и дождей. Вечер. Мерцающий экран. «В начале было слово…» Точно? Слово? Не мысль? Или мысль выражается в Слове? А не желание? Не порыв? Слово… Мысль… Действие…

* * *

В двадцать первом веке в России клён ясенелистный, инвазионный вид, считался «клёном-убийцей», долгое время не могли придумать способ, как бороться с этой экологической опасностью.

* * *

- Лизонька, пожалуйста! Уже через два дня десятое июля… Я уже нашёл нужный нож из концерновской стали… Такой, как надо. Ты пойдёшь со мной?

… Сколько раз просила!!! Ненавижу ласкательные производные своего имени. Я – Елизавета! Это единственно правильно имя. Согласна – в крайнем случае – на Лизу. И то… Глеб вспомнил. Вижу по глазам, вспомнил всё, что я говорила про имя. Поперхнулся… Вдохнула, выдохнула… Нет, конечно, если с кем и идти к Счастливым Клёнам, то с ним, с Глебом… Мой жуткий характер он уже два года выдерживал. А знаем друг друга… У… «Столько люди не живут»… Ещё одно старое изречение в голове всплыло. А сколько люди не живут? Что оно означает? Очень давно? А почему нельзя сказать прямо? Ох, уж эти легенды…

Я очень люблю предмет «Легендарный». Учитель по нему – один из самых старших в колледже – всегда говорит понятно и просто. Непростые и запутанные легенды становятся если и не понятными, то, как минимум, интересными. Когда мы с мамой жили в Норильске, это был просто противный урок. Но в этой Чергемской школе  учитель по легендам оказался одним из самых интересных. Конечно, немолодой. На вид лет… сорок? Правда, однокурсницы как-то упоминали, что он ещё их бабушек учил. А почему, кстати, мало в колледжах молодых учителей? Говорят, учителями становятся, только немолодые… Но, может, это тоже легенда? По крайней мере, Мирослав Алексеевич, улыбаясь, так один раз сформулировал… Но какой  он классный!!! Часто приносит нам книги, которые читал. Читал!!! Сам!!! Сейчас всё пересказывают или показывают. Я настоящие книги увидела именно на его уроках… Говорят, раньше были даже такие предметы – литература и чтение. И на них сами читали… Или опять Мирослав Алексеевич легенду открыл? У него не поймёшь – легенды он рассказывает  или то, что на самом деле было. Правда, он опять же рассуждал, что легенды – это всегда то, что было на самом деле. Только со временем люди перестали помнить, как было, поэтому и приукрашивают.

А с Глебом мы ещё в школе познакомились – в три года, когда совсем малышами были. Тоже в Норильске тогда они с мамой жили. Глупо сейчас про школу вспоминать… Такие малыши!!! Там только сказки и рассказывали нам. Ну, Мирослав Алексеевич говорит, что так каждый человек и начинает к легендам приближаться. И всё равно – несмышлёныши. Мало кто помнит школу к окончанию колледжа. Нам с Глебом в колледже последний год осталось доучиться… И как раз – Последнее Лето.

Интересно, что в Норильске такой легенды не было…

- Лиза! Ну, прости… Опять про имя забыл. Раньше ты не привязывалась к тому, как тебя называть. Но… Лиза!!! Мне так хочется, чтобы у наших детей были и мама, и папа! Неужели ты хочешь тоже одна быть с ребёнком?

Раньше бы сказала: и что тут такого? Мы оба с Глебом выросли с мамами. И замечательно было! В Норильске почти все семьи такие – либо мама, либо папа. Всю школу считали, что только так и бывает. А вот здесь – в Чергемске – наоборот: таких семей мало. У наших однокурсников и мама, и папа есть обычно. На нас с Глебом многие сочувственно смотрели сначала. Потом привыкли. Да и мама моя уже два года с Семёном. Так странно… Он встречает меня вечерами! Говорит, что нехорошо девушке одной в темноте ходить. Маму провожает на работу и тоже встречает! Не даёт ей сумку с продуктами носить. Как-то мама решила гардины повесить, Семён отобрал перфоратор и саморезы. Сам на стремянку полез. Странный… Но с ним спокойно. Я в школе грозы боялась, всегда визжала. Мама сердилась и учила спокойно себя вести. Здесь грозы не такие частые. Я отвыкла. Как-то взвизгнула, когда гром прогрохотал. Хорошо, что мамы не было!!! Она бы точно наказала – за лишние эмоции. А Семён из гостиной прибежал, обнял, стал успокаивать. Не ругался. Странный…

И Глеб стал меняться в последние годы. Провожает домой. Дверь открывает в колледж или подъезд и придерживает. И говорит о том, чтобы вдвоём детей растить. Может, это и лучше? Не знаю…

Спросила как-то Мирослава Алексеевича, какие раньше семьи были. Он объяснил, что чаще всего и мама, и папа вместе жили и детей воспитывали. Что-то говорил о том, что это нормально, когда у ребёнка и мама, и папа есть. Ему верю. Может быть… Да и сама сейчас думаю: был бы у меня папа, мама бы добрее была, наказывала бы меньше…Вдруг?

Здесь, в Чергемске, есть легенда… Старая… Ей уже два или три столетия. Или больше? Мирослав Алексеевич не говорит точно. Улыбается…

Так вот… Во многих семьях хранится баночка кленового сиропа. Это талисман. Многие однокурсники делились, что у них дома такая есть. И даже у их бабушек. Этот талисман оберегает семью. Говорят, если эта баночка целая и сироп прозрачный, значит, в семье всё хорошо. Если сироп помутнел, значит, проблема возникла. Когда разрешится проблема, сироп снова прозрачным станет.

Легенда, кроме всего, связана ещё и с теми, кто много тысячелетников обитал на этой земле. Эти древние люди, чтобы выжить, собирали в лесах мёд. Народ-собиратель… Этот мёд и был вместо сахара. Помогал выжить. Потом, конечно, и ремёслами стали заниматься, и животноводством… Но изначально – собирали мёд. А сейчас в леса не ходят – мало их. Мёд есть, но пчёл разводят, они на цветах пасутся.

А в стародавние  времена (Мирослав Алексеевич объяснял, что «стародавние» – общее название для тех времён, когда писали книги и их ещё читали все) были юноша и девушка – Иван и Мария. Они очень любили друг друга и мечтали быть вместе всегда. Но Мария росла в семье инженеров, а Иван в семье олигархов. (Сейчас нет олигархов, но Мирослав Алексеевич рассказывал, что когда-то они «владели миром» – ещё до Великого Изменения). И родители ребят не хотели, чтобы дети вместе были. Тогда Иван и Мария решили пройти семь мостов, чтобы быть вместе всегда. Но пройти надо было в послезакатный час. А в те времена тем, кто не достиг Возраста Определения (это 18 лет), нельзя было после заката из дома выходить. И их догнали злые церберы, заточили в питомник, в разные теплицы. (Тогда так опасных людей от общества прятали). И родители не пришли их спасать, потому что отказались от нарушителей. Но Иван и Мария настолько любили друг друга, настолько хотели быть вместе всегда, что наутро вместо них в теплицах выросли клёны, а их семена полетели навстречу друг другу, даря жизнь новым деревьям. А из стволов закапал сок… И только прабабушка Ивана – незабвенная София – сочувствовала детям. Она собрала сок клёнов, приготовила из него сироп. И этот сироп, говорят, до сих пор где-то спрятан в Чергемске, около какого-то родника. И он до сих пор чист и прозрачен, как родниковые слёзы, как любовь Марии и Ивана… Поэтому сейчас юноша и девушка, если любят друг друга, хотят иметь счастливую семью и вместе растить детей,  в Последнее Лето перед Возрастом Определения в послезакатный час (теперь  в Последнее Лето закон послезакатного часа не действует) идут к Счастливым Клёнам, специальным концерновским ножом (это редкость; Мирослав Алексеевич рассказывал, что раньше такую сталь выпускал только некий Концерн, которого сейчас нет, и ножи передаются из поколения в поколение) делают надрезы на семи деревьях и собирают сок… Потом вместе готовят сироп. Это долго. Процесс производства сложный. (В Чергемских колледжах у девушек есть специальный предмет – ведение дома; если ты по нему занимаешься хорошо, тебе разрешают пройти спецкурс – приготовление кленового сиропа; так что у девушек по этому предмету не бывает плохих оценок – кому хочется потом приготовить мутный сироп?) Поэтому и считается, что если двое преодолели все эти трудности, не поругались, не обидели друг друга, значит, их любовь истинная. Чем светлее и прозрачнее получившийся сироп, тем светлее и искреннее любовь.

Глеб молчит и смотрит на меня… Я задумалась и не реагировала на его последние слова. О чём он спросил? О семье? Чтобы быть вместе? Вместе детей воспитывать?

Вспоминаю однокурсниц в Чергемске и одноклассниц в Норильской школе. Такие разные!!! Здесь и девушки добрее, и юноши спокойнее. Может, потому что понимают: им и после обучения и Рождения ребёнка вместе жить?

Да, я тоже хочу быть с Глебом вместе. Он, правда, Лизонькой меня часто называет (так и стукнула бы за это!), но с ним спокойно, почти как с маминым Семёном. Кстати, девушки на курсе говорят, что их тоже часто «маленькими» именами близкие называют. Может, привыкну?

- Хорошо, Глеб, я пойду с тобой. Я тоже спецкурс по сиропу прошла. Давай тоже вместе после Рождения ребёнка останемся…

…Мирослав Алексеевич закрыл книгу. Потрёпанная книга «Литература. Учебник для 10 – 11 классов общеобразовательных школ». На следующем уроке он расскажет другую легенду – как один молодой человек, живший в тяжёлых условиях, решил стать особенным человеком, но проверить свои способности решил на противной старушке… Мирослав Алексеевич любил читать. Для себя. Для учеников. Ему казалось, что в самом облике книги заключается некая истина. Когда книгу пересказывают, что-то меняется. Так со временем возникают легенды.

Впрочем, сейчас и уроки литературы – легенда…

* * *

…В 3020 году клён ясенелистный был занесён в Красную книгу как исчезающий вид.

* * *

…Дождь кончился. Небо расчистилось. Засверкали звёзды. Август – пора звездопадов. Говорят, если успеешь загадать желание, пока падает звезда, оно сбудется. Легенда?

«В начале было Слово»… Правда?

P.S. Спасибо моей Школе – нынешним и бывшим ученикам, коллегам, урокам чтения и литературы, Книгам.

Анастасия Рубцова

31 июля – 5 августа, 2020 г.

©

"Вот и лето прошло..."

Последний день ещё одного лета...
Завтра снова - новый учебный год. Занятия, уроки, тетради - вечный спутник учителя русского языка и литературы.
Этим летом мы с Олей завершили ещё три вышивки:

Икону Святого Равноапостольного князя Владимира вышивала я для мужа, остальное - Оля.
Теперь она уже вышивает в Санкт-Петербурге, начиная свою самостоятельную студенческую жизнь. Да, не всё гладко - но на то она и жизнь, чтобы нам было нескучно. Мы все верим в неё и надеемся, что мелкие передряги не помешают ей стать замечательным врачом.
А нам здесь - "и вновь назад, и вновь ... с утра встречать, учить..."
С новым учебным годом всех, кто учится и учит!

По следам... первого сентября.

Как они быстро летят,

Их не воротишь назад…

Почти неделя понадобилась, чтобы как-то прийти в себя от сутолоки первых дней учебного года.
Этот год для нас особенный - Оля пошла в 11-й класс!!!
Я не скажу, что помню свой первый звонок в 11-м классе (кстати, для тех, кто помнит это время: мы были первыми выпускниками, кто из 9-го класса перепрыгнул в 11, то есть мы учились 10 лет, а закончили 11-й класс). Но я - как сейчас, как наяву, как будто вчера - помню, как Оля шла в первый класс.
У меня тогда был свой класс. И тоже классный час, праздник и всё прочее... И начиналось одновременно!!! Я свою администрацию уговорила, чтобы мой класс пришёл ко второму уроку (хорошо, что не выпускной был класс), а сама - к Оле на линейку. Накануне приставала к Володе - сколько по времени идёт линейка. Он обещал, что не больше 40 минут - как раз, чтобы я успела к своим потом прибежать. Благо, что наши школы через дорогу друг от друга.
Помню линейку. Мои родители были вместе с Любой. 
Помню, как Оля с каким-то одиннадцатиклассником подавали первый звонок.
Помню, как к финалу праздника я уже вовсю на часы поглядывала - не опоздать бы!
Успела. Поцеловала ребёнка, когда они выходили из зала, - и бегом к себе. Работать, учить... И весь её первый класс так и носилась от школы к школе, успевая  иногда за 10 минутную перемену забрать Олю после уроков и примчаться к себе - на следующий урок...

И вот одиннадцатый класс! 

Повзрослевшая Оля успокаивает нервы перед выходом в школу.
А это они с подружкой:

Одиннадцатый класс напутствует первоклассников:

И за учёбу!

Пока мы фотографировали и снимали Олю и её класс, началась линейка у Любы:

И несколько фотографий уже дома:

Только Лиды была не дома, а в садике.
А это Илья: в нетерпении от того, что все где-то бродят, чуть не перевернул торт!

...А со следующего дня началась чехарда: уроки у девчонок и у меня, Володины репетиции, Лидины занятия, медосмотр и первое посещение группы в садике на прогулке у Ильи...
Начался учебный год...

Выжить учителю..., или Мел судьбы.

Спасибо, что конца урокам нет,

Хотя и ждешь с надеждой перемены.

Но жизнь — она особенный предмет:

Задаст вопросы новые в ответ…

Из песни «Школьный вальс».

Правильно заданный вопрос - это уже полученный ответ...

Это не рукодельное сообщение, даже не размышление о книгах. И, наверное, не крик души. Просто то, о чём хочется сказать даже не кому-то, а хотя бы где-то...

Работая в школе уже немало лет, всё чаще вижу, как вынужденно учитель всё дальше отходит от детей. "Кто виноват? Что делать?" - это не те вопросы, которые я хочу поставить. Скорее - другие.

На мой взгляд,  это отдаление вызвано, казалось бы, похвальным стремлением как можно больше улучшить работу учителя. А для этого, считается, надо как можно больше анализировать и планировать. Может, оно и так... Но что-то в душе не даёт мне согласиться с этим.

Для меня работа учителя - это то же самое творчество, что написание произведения литературы, создание картины... А для этого нужен план и анализ? Да, конечно, встречаю я сейчас и статьи о том, как планировать творческий процесс. 
Но то ли я человек "непланируемый", то ли стереотипы какие-то во мне живы,  а вот не совмещается в моём мировоззрении творчество и планирование. 
Да, согласна, у учителя должен быть план - какую тему когда изучать, что в этой теме важное и необходимое, в какой последовательности. Но это совсем не то, что подробное "протоколирование" каждого предстоящего урока. Мало того - даже его составных частей.
Ну, как можно спланировать воспитательные аспекты литературы???? Вот иду я, например, сегодня в школу на урок, а на улице - внезапно! - первый снег!!! Так неужели я буду это игнорировать, если этого "первого снега" я не запланировала в августе, составляя рабочую программу. Да,  бывает и такое, что от одного вопроса на уроке надо перестраивать весь ход этого самого урока. И это плохо и неправильно????
Ведь и наша реальная жизнь не поддаётся тотальной "планировке". Если ты не умеешь моментально чувствовать какие-то изменения, то не сумеешь и выстроить свою жизнь.
И думается, всё-таки главная задача учителя - научить младшего по возрасту человека ЖИТЬ, а не "применять полученные знания, умения и навыки".
Вот парадокс - для меня! - декларируя близость школьного образования к реальной жизни, на деле приводят к тому, что учитель всё дальше и дальше уходит от реального ученика, погружаясь в бумажки...
Как выжить? 
Наверное, и этого нам для чего-то нужно...
Я - учитель. Для меня в первую очередь важно общение с учеником, с классом на уроке. Непосредственное и живое общение. Понимаю, что именно так могу что-то нужное дать ученикам средствами своих предметов.
А программы? Планы? Отчёты?
И от них никуда не денешься. 
А ведь большинство из нас, учителей, перфекционисты - нам важно, чтобы всё было идеально. Но так ли важно быть идеальным во всём???
Просто вот сегодня, например, пришло такое понимание: если урок - это, безусловно, то, ради чего стоит "жить, чувствовать, страдать", то является ли таким "чиновничья" часть нашей работы?..
В наш прогрессивный век у учителя столько помощников-костылей в виде передовых технологий. А так ли необходимы они? Да, конечно, нельзя отрицать, что прочно вошли в нашу жизнь компьютеры, интернет, мультимедийные средства... А всё же, мнится мне, если тебе для того, чтобы говорить с учениками достаточно мела, доски и книги ( у каждого учителя она своя - художественная, научная...), то уже может состояться УРОК, ДИАЛОГ, РАЗВИТИЕ. 
Вспомнилось... Известный роман известного писателя... Самое грозное оружие, меняющее судьбы мира, - МЕЛ, "мел судьбы"... Может, не случайно?
Это даже не мысли, скорее так - осколки, кусочки смальты, из которой можно сложить мозаику - картину, орнамент, знак.. Это просто вопросы... А ответы придут. Но не сегодня, не завтра. И их не принесут, не пришлют, не скажут... Любой ответ на любой вопрос ценен только тогда, когда каждый человек находит его сам...
"... Я вижу
Нутро картин, а не поверхность мнений. 
Природа мысли такова, мой друг,
Что доведи любую до конца - 
И вдруг палёным волосом запахнет..."
(Давид Самойлов "Учитель и ученик")

"Белый вальс" (Глава из романа)

Когда-то давно, в юности, задумала я роман... Даже начала писать, но не закончила. Осталось написанными несколько разрозненных глав. Вот одна из них...

Странная это была идея – отпраздновать день рождения в школе. Хотя Любовь Михайловна – сорокапятилетняя одинокая учительница биологии – поистине считала школу своим домом и, празднуя здесь, могла пригласить на него всех коллег. Так что день рождения вылился в своеобразную учительскую вечеринку. Учеников в школе не было, и учителя имели уникальную возможность расслабиться в родных стенах. И они, как дети, готовили этот праздник и радовались ему.

Основная часть вечера, естественно, проходила в двух смежных залах столовой: в одном был накрыт стол, в другом, освещённом лишь свечами, танцевали.

Но для учителей вся школа – дом родной, и, как особняк в дни приёмов, все три этажа, все учебные кабинеты и холлы то и дело наполнялись педагогами – беседовавшими, отдыхавшими, сбежавшими от громкой музыки. Их было человек сорок, поэтому пустынность второго и третьего этажей только в некоторых местах освещалась лампами.

На этот вечер Лена долго не хотела идти, хотя получила официальное приглашение именинницы. Всё-таки она была самой юной, да и не совсем настоящей, как ей казалось (училась ещё в пединституте на третьем курсе), учительницей. И всё же пошла: учителя относились к ней хорошо, ей было интересно познакомиться с ними поближе, да и отдохнуть хотелось – и от учёбы, и от хозяйственных забот, и от мужа – немножко.

Лена много и с удовольствием танцевала, непринуждённо общаясь с коллегами, чувствовала себя здесь «своей»… Немного утомившись от быстрой музыки, подошла к Игорю Сергеевичу – учителю истории, которого знала лучше других, потому что он, работавший в этой школе лишь с августа, два года назад учил её саму.

– Устала танцевать? – спросил он её.

– Да, немножко. А вы что не танцуете?

– Время быстрых танцев для меня прошло. Я уже не мальчик.

– Да вы же не старик!..

Игорь Сергеевич рассмеялся. Конечно, тридцать шесть лет – ещё не возраст для мужчины, но он почему-то ощущал себя глубоким стариком…

И со странным чувством смотрел он в последнее время на свою бывшую ученицу. С одной стороны, он как-то успокаивался, разговаривая с этой девочкой, выслушивая её наивные суждения. С другой стороны… Он не сразу понял, что тревожило его в глазах Лены, что казалось таким до боли знакомым. Понимание пришло неожиданно. Проведя ночь почти без сна в мыслях всё об одном, всё о ней, потерянной, пытаясь уже в который раз найти ответ на бессменный вопрос «Почему?» он пришёл в школу несколько подавленный. В учительской никого ещё не было, кроме Лены. Она оторвалась от тетрадей, когда он вошёл. Спустя мгновение уже улыбалась ему: «С добрым утром!» Но самый  первый её взгляд… Игорю Сергеевичу показалось, что начались галлюцинации: за столом в учительской увиделась ему не Лена, его коллега и – в прошлом – ученица, а Наталья – жена, мать его младшего сына. Этот взгляд… Боже, какая тоска! Какая безысходная тоска! И эта улыбка. Наталья тоже способна была так улыбаться – другим, для него оставался холодно-непроницаемый взгляд.

Наверное, именно в то утро он утвердился в своей догадке, что Лена не чувствует себя счастливой. Из дальнейших разговоров (конечно, не о семейной жизни) только ещё больше убеждался в этом. Счастливая замужняя женщина не бросается так в учёбу, репетиции, работу, внеклассные мероприятия. Счастливая женщина не будет так нарочито расхваливать своего мужа, так приторно-ласково разговаривать с ним по телефону (Игорь Сергеевич однажды слышал её разговор с мужем). В рассуждениях счастливой женщины не светились бы так ярко отчаяние и опустошённость. И вела бы она себя, наверное, не так – более уверенно и спокойно, не веселилась бы столь самозабвенно и горько на вечеринке без мужа…

… Лена рассказывала ему, как вчера она с подругой и её мужем после репетиции гуляли по набережной, какой был сильный ветер:

– Знаете, так и казалось, что он продувает мозги, очищает от дурных мыслей…

– А что, много таких мыслей?

– Достаточно.

– В мудрых книжках, Лена, пишут, что мы думаем о том, о чём позволяем себе думать. Если бы тебе не нужны были эти «дурные мысли», ты бы их и не допускала. Значит, тебе хочется думать об этом.

– Странно вы говорите…  А если мысли сами приходят в голову, тогда как?

– Значит, ты им разрешаешь прийти…

Лена замолчала, обдумывая услышанное.

Игорь Сергеевич с трудом различал черты её лица в этой мерцающей от свечей темноте. Однако заметил, что она молчит, думая о чём-то своём, «переводя» сказанное им на свои проблемы. «Какие же проблемы мучают тебя, девочка? – с болью думал он. – Какие вопросы ввергают в эту тоску? Чего тебе не хватает с твоим «заботливым»мужем, отпустившем тебя одну в совершенно незнакомую ему компанию? В чём его ошибка? В чём ошибался когда-то я?»

Музыка тем временем изменилась. Теперь это был вальс – немного старомодный, но красивый. Круг танцующих резко сократился, потому что не все умели танцевать вальс. Да и мужчин в школе всегда… немного.

– А вы умеете танцевать вальс? – вдруг спросила его Лена.

– Умею.

Когда-то Наталья научила его танцевать этот старинный танец. Когда-то… Ей тогда было интересно учить его, старшего, чему-то, чего он не знал. Они так весело смеялись, когда он неуклюже вальсировал по их маленькой комнате, задевая стулья и шкафы. Потом он овладел этими па, и они с удовольствием танцевали вдвоём, пока она, отговариваясь нежеланием или усталостью, вообще не перестала танцевать с ним. Но однажды на дне рождения своего друга он, зайдя в комнату к танцующим, увидел, с каким преображённым и одухотворённым лицом она вальсировала, улыбаясь своему партнёру. Когда он сказал об этом, она обвинила его в ревности, в том, что лишает её даже маленьких радостей. А он просто хотел, чтобы и с ним она танцевала тоже. Но это было уже не так давно…

– Можно пригласить вас на вальс, Игорь Сергеевич?

Приглашение Лены вырвало его из тягостных воспоминаний. Он с интересом посмотрел на неё. Что стоит за её приглашением?  И тут же одёрнул свои мысли, положив правую руку на талию девушки…

Одной рукой Лена легко коснулась его плеча, другая  замерла в его руке. Сначала  осторожно, словно испытывая друг друга, потом всё смелее и смелее закружились они в танце…

«Ах, да, она же балерина», – вспомнил Игорь Сергеевич, удивившись в первый момент той лёгкости, с которой двигалась Лена.

Всё было каким-то нереальным, призрачным. Может быть, это от зыбкого света свечей? Или от кружевной музыки старого вальса? Казалось, кроме этого зала столовой, превращённого в бальную залу, заполненную фантастически причудливым светом, не существует больше ничего.  Даже черты танцующей с ним женщины расплывались, и воспринималось душой лишь её очарование – тихое, ускользающее, мягкое и привораживающее. Она сама казалась такой же неуловимой, как мелодия, охватившая их, и её так же хотелось удержать, сохранить, сберечь…

Его самого удивило это чувство, удивила внезапность, с которой охватила нежность к этой девочке. Удивляясь сам себе, он крепче прижал её, практически обнял, и слегка коснулся щекой её щеки… И тут же снова отстранился, глядя ей в глаза, – вернее, пытаясь посмотреть, что мешали сделать темнота и близость к её лицу.

– Как хорошо вы танцуете, – прошептала Лена, приблизив губы к его уху, чтобы было слышно. Её дыхание словно пронеслось по всему его телу, и для ответа пришлось глубоко вдохнуть:

– Научили в своё время.

– Я очень люблю танцевать вальс, но редко удаётся, – улыбалась она.

Дыхание, натренированное в балете, оставалось таким же лёгким и свободным, как обычно. Только щёки слегка порозовели – то ли от танца, то ли отчего-то другого. И Лена сама не понимала, что происходит с ними. Казалось, её никогда не держали за талию так бережно и так уверенно, что она готова была полностью довериться властной ласке этого полуобъятия. А глаза его смотрели печально и насмешливо одновременно. Всей душой потянулась она к нему в тайном желании ещё раз ощутить мимолётное прикосновение его щеки, дыхания…

Музыка стихала постепенно, и они, не отдавая себе отчёта, так же постепенно замедляли своё кружение. Не смотря ему в глаза и стараясь избежать его взгляда, Лена сделала лёгкий реверанс, он слегка наклонил голову…

Оставшись один, Игорь Сергеевич рассмеялся в душе: Лена – бывшая его ученица, по возрасту подходящая в дочери, а он вдруг навоображал себе невесть что. Почувствовал, ощутил женское тепло, женскую податливость силе и… «Она ребёнок, опомнись!» – оборвал он сама себя, не отпуская, однако, взглядом удаляющуюся фигурку. Поговорить бы с ней как-нибудь в спокойной обстановке – серьёзно, неторопливо, – возможно, помочь в чём-то разобраться. Она сейчас в таком смятении, в такой растерянности, как он, как была когда-то Наталья, – тогда он просто не замечал и не понимал причин происходящего. И, наблюдая за Леной, за её состоянием, думал: «Так, наверное, всё и начинается. Скорее всего, она и сама не понимает, откуда в ней это недовольство жизнью, эта усталость. А может, и понимает. Надо бы по-дружески с ней поговорить».

Но, вопреки всем этим мыслям и благим намерениям (всё-таки верно, что ими вымощена дорога в ад), где-то в глубине души нарастало желание снова оказаться рядом с ней, почувствовать невесомую тяжесть, когда она в танце откидывалась на его руку, услышать её шёпот, ощутить прикосновение волос…

Посмотреть на себя со стороны, как на постороннего, за которым он наблюдает, саркастически комментируя увиденное, – обычно это помогало избавиться от раздвоенности, прийти в себя. Помогло и сейчас. Старик, растревоженный вальсом и близостью красивой женщины, грезящий о чём-то волшебном, забывший жуткий реализм жизни, – таким он видел себя. Может, и не совсем справедливое, объективное видение, но ему это было нужно… Мало тебе молоденьких дурочек, не знающих, чего они хотят? Тебя ещё может тянуть к ним, когда надо бы бежать от них в труднодоступные места сибирской тайги? Твой круг – сорокалетние женщины, умудрённые жизнью, уверенные в себе и спокойные, а не эти порхающие, ищущие создания.

Но с тобой-то что, Лена? Ты-то почему так откликнулась на этот танец?.. Как же можно так довериться чужому (а чужому ли?) мужчине?

…На следующий медленный танец Игорь Сергеевич сам пригласил Лену. В настоящий момент он не хотел рассуждать здраво и разумно, ему просто хотелось обнять её.

– Что, перегаром дышу? – улыбнулся он, когда Лена несколько отодвинулась от него (он притянул её к себе слишком близко),

– Нет, – ответила она и больше не отстранялась.

Он коснулся её щеки:

– Не колючий?

– Нет…

Что это? Что происходит? Он что-то разыгрывает, подсмеиваясь над ней, или просто-напросто пьян? Но на пьяного не похоже. Скорее всего, разыгрывает. Значит, отвечать нужно в его тоне…

Какое-то время они танцевали молча. Игорь Сергеевич всё крепче и крепче прижимал к себе Лену, едва заметно поглаживая пальцами спину. И чем дальше, тем невозможнее становилось отпустить её, тем больше хотелось накрыть её чуть приоткрытые губы своими губами, зарыться в её мягкие волосы…

«Говорят, старики часто приволакиваются за молоденькими… Хочешь играть роль Фавна? Зачем тебе нужно пугать ребёнка?» – пытался он остановить себя, но уже не так сильно старался. И, отдавшись нахлынувшему на него чувству, прошептал ей в самое ухо:

– Я хочу тебя поцеловать.

Принимая всё это за продолжающуюся шутку, Лена иронично прошептала в ответ:

– Прямо здесь? У всех на глазах?

– Нет, можно выйти…

Это согласие?

…Дверь прикрыта, в коридоре никого нет. Они оба пытаются улыбаться, глядя друг на друга. Ещё не поздно перевести всё в шутку – единственный спасительный выход.

И он, изображая пылкое объятие, нарочито порывисто охватывает её обеими руками, отстраняет… Лена не улыбается. Растерянно-серьёзный взгляд.

Не вышло шутки – слишком поздно. Не повернуть назад. Перед ним стоит молодая женщина, к которой его тянет неумолимая сила, во взгляде которой горькое одиночество ждёт твоей помощи, неведомого ей самой облегчения…

Придерживая её за плечи, он склоняет голову и осторожно целует в губы. И, не в силах оторваться, прижимается ещё сильнее. И снова – глаза в глаза – последнее усилие:

– Дотанцевались, – тихо говорит он и, поверив чувству, теперь уже крепко и долго целует, ощущает, как её губы, дрогнув, отвечают на поцелуй.

«Господи, что я делаю?! – лихорадочно проносится в голове Лены. – Разве это допустимо? Я замужем, он женат… Ни к чему хорошему это не приведёт… Но только бы не отпускал меня, так бы и целовал, так бы и обнимал! Не хочу сейчас ни о чём думать. Потом. Будет ещё время… Такой самозабвенно-счастливый момент больше не повторится, придут проблемы. А сейчас их не надо… Неужели может быть очень низким и недопустимым то, от чего так хорошо?..»

Да, возможно, это был самый счастливый момент, потому что они оба забылись, полностью отдавшись нахлынувшему порыву, не думали ни о чём, не ощущали ничего – только руки и губы другого, только собственную прорвавшуюся нежность…

Самый счастливый и, пожалуй, трагический. Трагический всё по той же причине: они полностью доверились собственным чувствам.

«Впрочем, в нашей жизни мало что бывает воистину трагическим, – думал Игорь Сергеевич много спустя. – Даже этот момент по-своему комичен, стоит только повнимательнее посмотреть… Старик-учитель соблазняет свою бывшую ученицу прямо в школе – благо хоть не на глазах учеников! И замужняя ученица тает в его объятиях – от избытка почтительности, вероятно…»

Но так он подумает потом, когда эта сцена предстанет пред ним в виде зыбкого воспоминания…

Стук открывающейся двери. Они отшатываются друг от друга, но Игорь Сергеевич придерживает Лену за локоть. Голова молодой учительницы, оглядывающей коридор:

– Игорь, Марина не проходила?

– Нет.

Дверь закрывается. Он снова привлекает к себе Лену, но ощущает её напряжение, да и сам затылком чувствует готовую открыться в любую секунду дверь.

– Пойдём, – говорит он ей, берёт за руку и ведёт по лестнице вверх.

Потом они – два учителя! – долго целовались в пустынной учительской, пока их не оглушил телефонный звонок. Телефон прогрохотал так неожиданно, что Лена даже вскрикнула. Игорь Сергеевич рассмеялся и поднял трубку.

Лена оперлась рукой на стол, наблюдая за ним, пытаясь хоть как-то понять, что произошло. Нельзя сказать, что до этого момента у неё в голове не было вообще никаких мыслей. Но именно их противоречивость и пугала её.

Пока Игорь Сергеевич что-то объяснял по телефону, она отошла к окну, провела пальцем по запылённой шторе и обернулась, услышав, что он положил трубку.

Он опустился в кресло, по телу пробежала дрожь, как от озноба. Теперь ещё яснее стало осознание фарсовости происходящего, но ещё мощнее было желание снова стало осознание фарсовости происходящего, но ещё мощнее было желание поовела пальцем по запылённойтрубку.

готовую открыться в люпоцеловать её.

– Иди сюда, – позвал он её.

Лена заметила, что он дрожит, и, подходя, спросила:

– Замёрзли?

– Нет, – ответил он, пытаясь совладать с собой. – Давно не целовался…

«А жена?» – чуть было не съязвила она, но вовремя сдержалась, подумав, что человек, у которого всё нормально в отношениях с женой, вряд ли будет целоваться с замужней женщиной.

Игорь Сергеевич притянул её к себе, прошептав:

– Когда целую, не трясёт.

А через минуту, отодвинув Лену на расстояние вытянутых рук, заговорил:

– Разошлись мы с женой летом… Младший сын – с ней… Теперь в гости к нему хожу… И настроение у меня обычно, мягко говоря, так себе… Разве что с друзьями посижу или вот так, как сегодня.

Говорить ему было трудно и больно, чтобы как-то сгладить пронзительную, разрушающую силу этих слов, он крепко прижал к себе молодую женщину, пытаясь избавиться от своей неотпускающей боли. Под его губами струились волосы. Он ласково провёл по ним рукой, благодаря за молчание, развернул к себе её лицо:

– А у тебя-то что нехорошо?

– Не знаю…

– Не знаю, хорошо или нехорошо?

– Не знаю – что…

Он снова прижал к щеке её голову, но через секунду вдруг встал с кресла и отошёл к столу – в учительскую вошла Любовь Михайловна…